«Мне не страшно критиковать государство»: последнее слово нашей коллеги, которой грозит 6 лет тюрьмы за колонку

Сегодня вынесут приговор псковской журналистке Светлане Прокопьевой. Её подозревают в оправдании терроризма из-за высказываний в эфире авторской программы о взрыве в Управлении ФСБ Архангельской области 31 октября 2018 года. В тот день погиб студент архангельского техникума Михаил Жлобицкий и пострадали три силовика. Следственный комитет РФ назвал ЧП терактом и возбудил уголовное дело. По предварительным данным, именно Жлобицкий устроил взрыв, накануне в Telegram-чате он говорил о том, что ФСБ фабрикует дела и пытает людей. Прокопьева в своей программе высказала мнение, что в преступлении виновато государство — якобы молодой человек «видел от власти только запреты и наказания» и «не мог и придумать другого способа коммуникации». 11 декабря 2018 года управление Роскомнадзора в Псковской области вынесло предупреждения в адрес радиостанции «Эхо Москвы в Пскове», где прозвучала авторская программа, и издания «Псковская лента новостей», где была опубликована ее стенограмма. После против Светланы возбудили уголовное дело по статье «Публичные призывы к осуществлению террористической деятельности, публичное оправдание терроризма или пропаганда терроризма». Поправки, допускающие это уголовное дело само по себе, были приняты в 2017 году. В июле Прокопьеву внесли в реестр террористов и экстремистов и заблокировали счета. 1 октября ряд федеральных и региональных СМИ опубликовал открытое письмо в её поддержку. Сегодня, в ожидании приговора журналистке, мы тоже не можем промолчать. Мы не можем опубликовать стенограмму того эфира, поскольку ее признали вне закона. Даже рассуждать о причинах, которые побудили нашу коллегу записать эту программу, мы не можем — она в программе как раз рассуждала. Говорила об истории, о терактах в царской России. О том, что есть вещи, которые касаются не только активистов — каждого. Сегодня ее могут посадить на шесть лет за рассуждения. А это значит, что завтра посадить за рассуждения, за слова могут философа, историка, журналиста и просто каждого, кто пишет или говорит. Не зовет в террористические организации, а размышляет о причинах их появления. И о последствиях. Оправдывать Светлану Прокопьеву мы не можем — это дело суда. Но очень хочется, чтобы он был справедливым. Пока мы публикуем ее последнее слово и ждем приговора. Уважаемый суд! Продумывая свое выступление, я по привычке задалась вопросом: что такого важного я хочу сказать публике? Последнее слово обычно слушают внимательно, и неразумно потратить его просто на поиск сочувствия. Сначала я решила рассказать, как нелепо наказывать за слова всей мощью уголовного преследования — насколько это неэффективно по сравнению с живым общественным осуждением. Судите сами: у нас перед глазами масса примеров, когда чиновник, или политик, или просто какая-нибудь знаменитость, сказав что-то глупое, грубое и оскорбительное, после скандала в кратчайшие сроки лишаются должностей и рекламных контрактов. Социальные сети реагируют быстро и чутко. Общество, следуя коллективному инстинкту самосохранения, само изживает язык вражды и ненависти. И сравните с моим уголовным делом. Текст «Репрессии для государства» прочитали десятки, ну сотни человек, когда он вышел. Он не вызвал никаких волнений в народе. Но через полгода ко мне ворвались собровцы с автоматами, перевернули мой дом, забрали мои вещи — и вот мы уже второй год с привлечением экспертов выясняем, был ли там состав преступления. При этом опасный, по мнению Роскомнадзора, текст теперь прочитан сотнями тысяч людей, переведен на английский и получил известность в разных странах мира. Другая тема, которую я думала затронуть, — это перевернутая пирамида права. Я журналист, и в основе моей профессии лежит конституционное право на свободу слова. Оно детализировано в федеральном законе «О СМИ», который обязывает журналиста информировать общество о значимых событиях и проблемах и дает право публично высказывать свое личное мнение. И вот на одной чаше весов — Конституция, а на другой — ведомственные инструкции Роскомнадзора. Сотрудница этого квазицензурного органа, увидев, что машина выискала текст со словом «теракт», осознала, что перед ней «серьезная статья», и составила карточку «о нарушении» — толком не понимая, в чем именно нарушение, потому что специального образования у нее нет: «Я же не эксперт», — говорила она в этом процессе. Далее карточка, согласно инструкциям, пошла долгим бюрократическим путем от одной инстанции до другой, и в результате оказалось попрано не только конституционное право на свободу слова и мнений, не только статус журналиста, закрепленный в федеральном законе, но и сама основа права — презумпция невиновности, поскольку я, напомню, уже наказана отъемом вещей и денег, причем еще даже до начала суда. Что характерно, ни один из госорганов, вовлеченных в процесс, не заметил и не устранил этот дисбаланс. Это уже говорит о нездоровье нашей правовой системы. Но всё-таки есть еще более важная тема. Привлеченный мною специалист, Юлия Александровна Сафонова, выступая перед судом, отметила, что государства сознательно ограничивают свободу слова, когда речь идет о возбуждении вражды и ненависти. Это причина, по которой в принципе становятся возможны уголовные дела «за слова». Позднее Юлия Александровна пояснила, что имела в виду. Она напомнила, что такие ограничения впервые стали появляться в законодательстве демократических стран после Второй мировой войны, когда мир осознал, к какой катастрофе привела нацистская пропаганда. Тогда ведь тоже были «просто слова». Это серьезная проблема и ответственнейшая развилка: как, привлекая к борьбе с языком вражды силу закона и государственного принуждения, одновременно сохранить и свободу слова. Как избежать абсурдных уголовных дел, когда за личное мнение мне, например, грозит по запросу прокурора 6 лет лишения свободы и 4 года запрета на профессию. Или когда за комментарий в соцсети человек оказывается под арестом и затем в колонии. Мы же с вами прекрасно понимаем, как эти примеры далеки от слов и речей, которые привели в Бухенвальд и Освенцим. Я много думала об этом и, кажется, поняла, в чем соль. Адольф Гитлер, организатор величайшего в истории преступления против человечности, был лидером государства. Геббельс, чье имя стало нарицательным, был госслужащим — министром пропаганды. И рядовые исполнители холокоста, те, кто расстреливал и пытал в концлагерях, тоже состояли на службе государства, они «действовали по инструкции» и «просто выполняли приказ». Если обратиться к истории, мы увидим, что самые массовые убийства мирных людей были организованы силами государств. Культурная революция в Китае (порядка 100 миллионов пострадавших) — официальная политика правящей Коммунистической партии Китая в 1966–1976 годах. Большой террор в СССР (более 1,5 миллиона жертв за два года, 1937–1938 годы) проводился силами органов госбезопасности. Геноцид армян в 1915 году (1,1 миллиона жертв) был поддержан правительством Османской империи. Резня в Руанде (от полумиллиона до 1 миллиона жертв среди народа тутси за четыре месяца 1994 года) была организована правительством хуту. Именно государственная власть, попавшая в руки циничных и жестоких людей, становится самой страшной угрозой для безопасности граждан. Допустив узурпацию власти преступным политиком, партией или хунтой, граждане рискуют лишиться всего — начиная от имущества и права на мнение и заканчивая свободой и правом на жизнь. Типа возрождения величия нации, защиты суверенитета или борьбы с внутренним врагом. Именно поэтому в преступную политику так легко вовлекаются рядовые исполнители, которые просто следуют инструкциям и выполняют приказы. Репрессии развиваются постепенно. Невозможно предугадать, когда ограничение прав и преследование инакомыслия превратится в концлагеря и расстрелы. История говорит нам о том, что такое превращение возможно даже в самом культурном и цивилизованном обществе — при условии соответствующей государственной политики и пропаганды. Именно поэтому и нужна свобода слова — чтобы вовремя забить тревогу. Нужны независимые медиа, журналисты, оппозиционные политики и активисты, чтобы своевременно сказать правящему большинству: «Ау! Оглянитесь! Вы встаете на скользкий путь!» Именно поэтому главным и основным объектом критики для СМИ всегда было и будет государство — система власти с аппаратом принуждения, способным стать инструментом массовых репрессий. Потому что я знаю, что по-настоящему страшно станет, если я этого не скажу, если никто не скажет. Я не претендую на истинное мнение — таких не бывает. Любой человек может заблуждаться и допускать ошибки, и не каждый раз критика справедлива. Но пусть лучше будет в том числе необоснованная критика, чем не будет вообще никакой. Чем больше идей мы обсуждаем, чем шире представленный спектр мнений — тем легче обществу принять правильное решение и выбрать оптимальный путь развития. Тем проще избежать новой гуманитарной катастрофы, от которой человечество, увы, не застраховано. Я прошу уважаемый суд, принимая решение по моему уголовному делу, брать в расчет не только докладные записки и протоколы, но и самые общие принципы, на которых строится наше общество. Это свобода слова, это статус журналиста, это миссия прессы. Я выполняла свою работу. Я не сделала ничего, что выходит за рамки моего профессионального долга. Никакого состава преступления в этом нет.